НАДЯ КОЖУШАНАЯ:
БЫВШАЯ ЛИМИТЧИЦА НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ
Жила-была в Свердловске девочка Надя.
Сорванец, художница, артистка, талант.
Потом москвичка, знаменитый кинодраматург, почти культовая фигура, одновременно открытая и закрытая.
Почти все большие и маленькие, игровые и мультипликационные ленты, снятые по ее сценариям, отмечены призами на престижных кинофестивалях Италии, Испании, Японии, Франции, Германии, Чехословакии, России.
Прославленный фильм “Прорва” Ивана Дыховичного, в основу которого лег надин сценарий, был назван в 1991 году одним из двадцати лучших фильмов мира.
Надя - сценаристка популярного фильма “Зеркало для героя”, поставленного известным режиссером Владимиром Хотиненко.
С потрясающим фильмом “Нога”, сделанным также по надиному сценарию, дебютировал молодой Никита Тягунов. Этот фильм, первый, где по-настоящему прозвучала “афганская” тема, оказался для него единственным - через короткое время талантливый режиссер покончил с собой.
Наде КОЖУШАНОЙ исполнилось 40 лет.
- Надя, вы пишете киносценарии про мужчин и женщин, но вы и сама - героиня ненаписанного сценария. Откуда в вас такая степень концентрации боли и сострадания? Понятно, что всякий человек пишет собой...
- Дано. И я очень счастлива. Потому что, действительно, ни разу не написано что-то впроброс, так, шутя, хотя я люблю пошутить. Нет, если за что-то берусь...
- ...до полной гибели всерьез?..
- Абсолютно. До полной гибели, до битья о стену, до криков на улице, истерики, бедная семья шарахается... Драматург - это ужасно. Драматургия - это насилие. Приходится придумывать человека, полюбил - и сразу надо ставить в невыносимые, или невероятные, или смешные ситуации.
- Вас самое жизнь ставила в невероятные ситуации?
- О, еще как! У меня ни дня без сценария. Я на улицу выхожу... я поэтому на улицу не хожу, чего только не бывает!
- Например.
- Например? Про плохое не буду, вот хорошее. Иду по улице, стоит мужик пьяный, бедняга, ну, до полусмерти. И говорит: знаешь что, у тебя муж есть? Я говорю: есть. Ревнивый? Я говорю: ревнивый, но не козел. Он: давай, я тогда тебе цветов куплю. Купил вот такую охапку цветов, выдал и сказал: ты только мужу не говори, что это я подарил (смеется). Я иду с этими цветами - красиво. Когда женщина с цветами - это очень красиво.
- В вас есть одна поразительная и бесконечно ценная черта: для вас нет никакого дна. В обоих смыслах этого слова.
- Я вообще-то филолог... слово дно - смотря, как его понимать. То есть в страсти дна, по-моему, нет, в смерти - нет. Там (показала рукой на небо) - точно нет.
- Я говорю и в том смысле, в котором у Горького: дно жизни. Для вас его нет, вы совершенно не брезгливы...
- Я прожила пятнадцать лет в коммуналке, где и пили, и муж жену рубил топором, чего там только не было! Вы знаете, вот эти алкаши наши, каждый - планета, комета, о нем можно написать роман, почему нет! А в то же время вот, ужинала, например, в римском сенате...
- Как это было?
- Я была в Риме на конференции с хорошей кампанией. Мы считались почему-то противники Горбачева. Из женщин нас было трое: Галина Старовойтова, Таня Карягина и я. Из писателей: Сергей Залыгин, Борис Васильев и я. Из журналистов помню Лена Карпинского. Ах, какой красивый человек! Философ Мераб Мамардашвили был...
- Вы значит принимаете участие в политике?
- Как же, вот сейчас все брошу и... Да нет! Меня пригласили, чтоб я рассказала о женщинах. Я рассказала, как была лимитчицей.
- А как вы были лимитчицей?
- Я вышла замуж зачем-то...
- Как зачем, он вас любил!
- Нет, потому что сначала надо было прописаться в Москве, а потом выходить замуж. Я же не москвичка, я же с Уралмаша. Приехали в Москву, он заканчивал учиться, а я болталась. Устроишься работать по лимиту - получишь прописку. По лимиту не брали людей: у которых есть дети, женатых, с высшим образованием, тех, кто сидел в тюрьме и кто в сумасшедшем доме. Неслабый наборчик, да? Одинаково, что высшее образование, что тюрьма (смеется). У меня два недостатка: высшее образование и муж-красавец, так скажем, архитектор, он сейчас начальник мастерской зачем-то, ну, ладно, это его дело. И все, и нам пришлось развестись. Сделали фальшивую трудовую книжку, что у меня нет высшего образования, я устроилась табельщицей в СУ-62 треста "Строитель". То есть я табелировала (снова смеется). Хорошее слово табелировала, да? За семьдесят пять рублей в месяц. Забеременела. Ну, там всем было понятно, что у меня мужик есть и образование есть, особо не скроешь. Хотя люди чудные совершенно. Мне сказали: пока не родишь, обратно не женись. Я родила дочку, получила комнату и прописку как мать-одиночка. И вот тогда мы поженились. То есть была фиктивной лимитчицей. Я писала пьесы, дружила с ГИТИСом... Вот вы говорите: дно. Нет, мне кажется, это диапазон, у которого нет рамок. Мне очень повезло в этом отношении, родители с детства учили музыке, у меня музыкальное образование, я рисую. А все друзья - шпана. Они приходят, и я им играю на пианино...
- С одной стороны, шпана, а с другой, вы едете с Залыгиным в Рим...
- Да, вот в римском сенате мы ужинаем, там сенаторы даже немножко соревновались, кто будет сидеть со мной рядом, а потом оказалось, что все расписано. Мне единственной разрешили курить, дали золотую пепельницу... А приехала домой в коммунальную квартиру свою, где стоит дядя Коля с расстегнутой ширинкой, как всегда, и чего-то мне жалуется... Ну, и что? Вот диапазон.
- Надя, вы говорите о диапазоне социальном. А еще важно, что этот диапазон или то, о чем я говорю: нет дна, нет пределов, - что он заключается для вас в чувствах, в передаче чувств, вы наотмашь пишете и живете...
- Знаете, ну, вы же знаете, что драматургия требует поступков. Поступки тоже не должны иметь пределов. То есть человек может любить, может защитить, может подарок подарить, а то вдруг взять и поступить как бы совершенно необъяснимо...
- Вы сами способны на поступок?
- Убить я могу, это точно, но в защиту. В защиту ребенка любого! Голову отверну, выброшу и забуду, если кто-то подумает обидеть ребенка. Я уж не говорю про свою дочку, тут понятно.
- Ваша дочка для вас что-то особенное, да?
- Да, это главное произведение.
- Она вам трудно далась?
- У нас резусы отрицательные, то есть разные с мужем... Трудно, да.
- У вас хорошие отношения?
- По-моему, очень. Нам даже не о чем особенно болтать. Она начинает иногда: ля-ля-ля-ля. А то совсем ничего не говорит, сидит в комнате, вышивает, шьет. А иногда я психую - я психую, когда работаю бешено. Я вот как-то отравилась грибами, лежала в больнице. Когда меня выписали и они приехали с мужем, а туда не пускают посетителей, больница инфекционная, только на выписку... И я увидела, как она плачет. Ну, вот, за меня. Мы ехали в машине, в такси, и у нее слезы текут, молчит и смотрит на меня, смотрит и все. Я говорю: Катя, чего ты плачешь? Она говорит: это от мороза. То есть она была так счастлива (в этом месте у самой Нади дрогнул голос). Я очень боюсь ее трогать, не умею учить совершенно...
- Вы вообще какая? Уличная, домашняя, светская?
- Любая. Но я очень люблю свой дом. У нас очень недавно отдельная квартира. Первый раз за двадцать лет женитьбы. Я по ней хожу, хожу просто так, пока. Мне ничего и никуда не надо. Дом и все.
- Здесь и была та комната в коммуналке?
- Да, та комната, которую я получила как мать-одиночка, тут было четыре семьи, а теперь мы одни.
- Большая разница.
- Ну, что вы, свой дом! Моя мечта всегда была, я работала в деревне в школе учительницей и жила в школе... то есть у меня была комната типа конюшни...
- Это после Уральского университета?
- После университета назло поехала в деревню учительницей.
- Назло кому?
- Я написала диплом, целый труд, писала в Пушкинском доме, считался лучший диплом. О литературе начала века. Я классической литературой всегда занималась, от современной вообще отказалась. И мне сказали: ура, ура, аспирантура ваша, только для этого надо сначала поработать в деревне учительницей. Я сказала: ребята, я подохну, я не учитель, я не смогу просто. Надюш, так надо. Ну, и все.
- И как? Смогли вы быть учительницей или нет?
- Нет, нет. Знаете, какой я учитель? Например, про дочку. Я научила ее всем буквам и говорю: а теперь читай. Она молчит. Она упрямая, как я. То есть абсолютно мой ребенок. Я говорю: читай. Молчит. Оказывается, я забыла ей объяснить, с какой стороны читать. То есть я думала, что и козе понятно. Такая учительница. Хотя дети меня очень любили. Может, за то, что не учительница. Я была безумно влюблена в своего будущего мужа и все время смотрела в окошко на уроках. Они говорят: Надежда Пална, да приедет!
- Надя, а любовь осталась самым важным в жизни или нет?
- А что еще важнее? Любовь и... Мне, может быть, повезло, что я не могу не работать, то есть не могу ничего не делать. Работа как инстинкт, внушенный или врожденный.
- Страсти разрывают вас и сейчас?
- Да, конечно. Я живой человек.
- Вы переживаете внутри или это как-то выплескивается?
- Хорошо, если выплескивается на бумагу, честно говоря. Потому что ходить на сторону я не умею, а влюбляюсь очень часто. У меня был роман с Высоцким, например...
- ...который об этом, очевидно, не знал...
- Нет, он умер уже, а я влюбилась в него дико совершенно. Я с ним разговаривала... В детстве у меня был роман с Чеховым, я ему письма писала...
- У вас в сценариях женщины и мужчины всегда настоящие. Один сценарий есть, где даже посвящение: “Настоящим”.
- Да, вообще я все люблю настоящее. А эти эрзацы...
- Что для вас настоящее?
- Вот этот стол настоящий, это дерево настоящее. Мужчина для меня - это поступок. Ну, и помельче: мужчина всегда должен все делать во-время. Я имею в виду отношения человеческие. Вот муж мой забрал меня во-время из деревни. Нельзя было уезжать, год всего проработала, похудела на восемь килограмм, ходила в какой-то суд: можно ли мне уехать...
- Это потому что надо было отработать...
- ...после университета три года обязательно...
- ...такое принятое крепостничество, а вы человек вольный, свободный...
- Надеюсь, что так. По режиму я работала год в школе и год в СУ-62 табельщицей. Больше никогда не работала по режиму. Для меня режим - это ужас. Хотя говорят, это неправильно. Я вообще человек ночной. Ночью, когда тихо, ничего не мешает, все в порядке, все спят, два кота... тут уж начинается! Свобода! Я очень хотела быть свободным человеком.
- Вокруг вас много людей, которых вы любите. Я читала ваши потрясающие записки по поводу ушедшего Кайдановского, Никиты Тягунова, тоже ушедшего, собственно, из этих текстов я впервые вас и узнала. Вы умеете найти какие-то слова, простые, и так их поставить, соединить, что невозможно без комка в горле...
- Потому что так написано. Это вместо прощай, надо же прощаться. Это, действительно, очень близкие люди. С Никитой Тягуновым мы делали "Ногу", она так трудно далась. Мы очень любили друг дружку, потому что ближе работы для меня ничего не может быть, правда. Там такие клубки...
- Да, вещь потрясающая. Вы написали весь Афган в этом сюжете, всю философию войны, смерти, жестокости, нежности, любви, все парадоксально, вывернуто, все опять-таки в предельных состояниях...
- Спасибо, я очень люблю этот фильм. Я знаю афганцев. У меня друг, он сейчас писатель, служил в Афганистане восемь месяцев, не получил ни одного ранения, только заработал циклотомию, это шизофрения, которая не лечится, красавец, умный, взрослый. Мужик настоящий. Учился со мной на курсах сценарных. И вдруг стал ко мне вязаться. А это был 82-ой год, то есть вообще нельзя было говорить ничего, они же писали расписку о неразглашении. И вот он стал за мной ходить. А я думаю, что он будет со мной делать, мне интересно...
- Вы такая храбрая?
- Нет, я знаю, что не допущу пошлости. Не брезгливая, но грязь зачем? И он меня завел вначале в рюмочную, мы выпили по столечко водки, а потом пошли на курсы, в курилку. Он достал бутылку водки опять, влил в глотку и стал мне рассказывать про Афган. Он сказал: я тебя выбрал. Ох, как они мечтали, чтоб их ранили в левую руку! Я говорю: напиши, что ты в себе носишь это! Не пропустят.
- Это было до вашего фильма?
- Ну, да. Я и за "Ногу" взялась из-за него, во-первых, и потому что нельзя, во-вторых.
- Сейчас вы пишете: не могу больше. Не можете, а потом опять...
- Нет, про это я не могу больше. Я слишком много знаю вещей, которых нельзя ни записать, ни показать...
- Есть предел?
- Я могу рассказать случай, как убивали наших мальчиков. Будем считать, что с чужих слов, что я этого не знаю. Ну, нашего мальчика раздели, посадили в чан со змеями, связали. Поставили чан на огонь, и змеи пролезли через задний проход и выели его. Вот такие вещи, что это? А наши мальчики? Я не знаю, как называется, взвод или что... Ой, сейчас затрясет, я не могу... Им сказали, что завтра на войну, по рации передали, старшина или взводный сказал. Они в ответ: никуда мы не пойдем, жарко, песочек... Привязали его к койке, кляп вставили, разрезали живому живот, и каждый из мальчиков пописал или нагадил ему в живот. Зашили черными нитками и положили на солнышко... Вот эти черные нитки я особенно вижу... Он умирал несколько суток, они списали его на афганцев. То есть это не война, а...
- Я слушать это не могу.
- А как слышать от мальчиков, которые это делали?..
(Тут мы обе какое-то время молчали).
- Надя, и при всем при этом вы пишете прекрасные сильные чувства. У вас есть высочайшие символы любви. Любовь опять-таки всякая: с резкими поворотами, резкими поступками, но любовь, любовь, любовь в каждом звуке, каждом дыхании...
- Спасибо. Я, действительно, люблю любить и люблю, когда любят меня.
- А для вас важна вот эта внешняя реакция людей? Важно, как они к вам относятся? Или вы настолько внутри себя...
- Внутри себя - когда работаю. И когда сижу в ванной, или вот сейчас хожу по квартире - внутри такое происходит, о! А внимание, уважение очень важно. Даже узнавание важно. Я люблю очень мужиков, которые меня берегут, вот, правда, есть такие люди, которые просто берегут.
- Мужчины берегут слабых женщин.
- Не обязательно.
- Вы сильная или слабая?
- Я упрямая. Очень.
- Упрямая в чем? Сама себе должна доказать или кому-то?
- Нет, себе.
- Или одолеть что-то?
- Вот если взялась за работу, я ее закончу.
- На пределе возможностей?
- Абсолютно. Надо, чтобы не только я пострадала, но чтоб и люди как-то пострадали, чтоб был ответ.
- Ответ всегда есть. Такая сейчас мода в литературе, в искусстве, что все может быть даже красиво, эстетски, модернистски, с правого уха на левое, а вот нет страсти, настоящей страсти человеческой, в поступках, в словах, когда до донышка себя вычерпываешь. А когда это появляется - все разговоры о конце культуры, о поминках по культуре не стоят ломаного гроша. Вот и ответ на все филологические вопросы о том, что делать сегодня в искусстве.
- Еще хороший вопрос: как. В искусстве важно, как. Ребята киношные немножко запутались в форме, ни два, ни полтора не получается. Это не значит, что я права, но когда вы спросили, что такое настоящее, то именно это. По-моему, чем проще, яснее и искреннее... Вместо того, чтобы глазки строить. Кто меня любит - приносят совершенно неожиданные современные книжки, потрясающая литература!.. Хотя я читаю только то, что люблю: Достоевского раз в год, всего, Гоголя раз в пять лет, всего. Вот четыре писателя любимых: Гоголь, Гоголь, Достоевский, Достоевский.
- Что вы думаете, с вами будет?
- Я хочу работать. Я хочу побеждать, абсолютно честно. Я не терплю ничью. Лучше проиграть или победить.
- Вы себя ощущаете представителем народа?
- Народа? Нет. Поколения - да. Не знаю... Хотелось бы быть представителем искусства, а почему нет?
Она уже им является.
В одном из своих лирико-публицистических текстов она написала: "Говорят, что мужчина создан для войн. Думаю, это неправда. Мужчина нежнее женщины. Потому что мужчина - не рожает... Ненавижу Афганистан. Знать не хочу. Все. Тема закрыта".
Она приступила к работе над фильмом о Чечне.
А через полгода внезапно умерла.